ТРОЙКА_РЕД
Альфа_мед

Руководитель проекта «Дети войны» Юлия Мартовалиева: Моих подопечных на Украине называют предателями

Юлия Мартовалиева работала в «Новой газете» и была блестящим журналистом-расследователем. С 2014 года она стала писать репортажи из Донбасса, а сейчас работает в проекте «Дети войны» на Russia Today.

Екатерина Винокурова специально для ЯРНОВОСТЕЙ поговорила с ней, чтоб узнать, как себя чувствует человек, неоднократно переходивший линию фронта — в прямом и переносном смысле.

В нашей беседе с Юлей мы не касаемся ее личного отношения к происходящим событиям, чтобы оно не могло навредить ее подопечным, придерживающимся разных взглядов на конфликт. Их объединяет только одно: они ранены, им нечего есть, им нужна помощь.

Автор интервью и собеседник хорошо и давно знакомы и были очевидцами некоторых событий вместе, поэтому разговор идет на «ты», а эти события иногда упоминаются.

— Когда в 2014 году начались все события на Украине, ты работала в «Новой газете». Что для тебя стало точкой, после которой твоя позиция стала отличаться от позиции большинства сотрудников редакции?

— Я работала на Украине задолго до 2014 года, и моя точка зрения отличалась от той, которой придерживались многие коллеги, еще до Майдана. А потом я приехала в Одессу, где мы с тобой познакомились. Я видела: случилось преступление, пожар в Доме Профсоюзов, которое никто не хочет расследовать, а все попытки разобраться натыкались на противодействие местной власти.

— Из Одессы ты поехала в Донбасс…

— Я попала в Донецк в начале лета 2014 года, в Луганск — в середине лета. Если честно, когда я туда ехала, я на самом деле не верила, что их серьезно обстреливают, но с первых же минут поняла, как ошибалась: по соцсетям было невозможно понять реальную картину.

Я видела, что обстреливают города, Луганск обстреливали со стороны аэропорта, например. Я потом приехала в редакцию и сказала: «Там действительно идут обстрелы, там применяется артиллерия в условиях города». А мне говорили: «Этого нет». Было очень тяжело об этом рассказывать читателю… А потом я увидела огромное количество людей, которые нуждались в помощи, кто не мог уехать, кто возвращался в разрушенные дома.

Осенью мы объявили акцию «Детский размер», и уже в декабре 2014 года я везла первую партию детских вещей, в той же партии были санитарные средства, лекарства. Тогда мне еще помог один из украинских фондов доставить все необходимое в дом престарелых в Луганске. В то время мне удавалось работать с двумя сторонами: люди пытались помочь, а не выяснить отношения.

— Потом была история с интернатом в Краснодоне, когда ты познакомилась с фондом «Доктор Лиза». Расскажи об этом.

— Мне позвонил один мой знакомый, который на тот момент был в ополчении, они ездили в Краснодон и в Алчевск, отвезли туда гуманитарную помощь. И он говорит: «Там интернаты для детей с особенностями здоровья, этих детей надо вывозить, там нет лекарств, там обстрелы, помоги».

С Алчевском мы решили довольно быстро, так как дети приехали туда на лечение, и мы относительно легко отправили их обратно в семьи, нам помогал Минздрав ДНР, еще тогда ОБСЕ включилась.

А вот с Краснодоном ты помнишь: я тебе позвонила, сказала, что не знаю, что делать. Ты набрала Елизавету Глинку, и она велела нам собрать списки детей. Почему-то два дня целых не могли мне прислать список, и мне позвонила Елизавета Петровна и накричала на меня: что, мол, ты творишь, давай быстро список детей! Меня это как-то так мотивировало, что уже через два часа список я нашла, а потом она включилась и смогла вывезти большинство детей в Россию.

— За восемь лет твое отношение к Донбассу поменялось?

— Я его воспринимаю очень лично и близко. Даже когда было затишье, я туда ездила. За годы прикипаешь к региону, понимаешь людей, живущих там, мониторишь ситуацию, понимаешь, что происходит, какие меняются чиновники, как восстанавливается жизнь.

Когда было затишье почти год, я не верила даже, что такое может быть. Когда я в тот год приехала в Донецк, сидела там с другом и говорю: «Слушай, я не представляю себе, что мы не слышим сейчас обстрелов». В Луганске так же было, люди стали тогда возвращаться, и для меня тоже Донбасс стал каким-то спокойным местом пребывания, я стала даже ездить туда отдыхать на берег Азовского моря. Не было ощущения, что будет снова так жестко, как сейчас.

— Многие ли от тебя отвернулись за сочувствие к Донбассу?

— Если бы просто отвернулись, это было бы проще и легче перенести. Но многие посчитали своим долгом бросить камень, «разоблачить» меня, хотя я никогда не скрывала, что занимаюсь Донбассом, помогаю детям. Например, я много лет помогала с реабилитацией 42 детям с ДЦП оттуда, но просто пока я об этом не говорила, это всех устраивало.

Меня поразило, что меня стали травить герои моих же публикаций, которым я помогала, например, сохранить жилье, которым искала адвокатов по уголовным делам… А потом они удивились, что я стала помогать детям Донбасса. Один из таких моих бывших подопечных даже сказал: «Будешь сюда привозить этих детей, будем с ними тут разбираться». Возможно, это было сказано на эмоциях.

Я не понимаю, как можно делить мирных жителей на «своих» и «не своих». Хорошо, ты занимаешься политикой, но почему ты пытаешься заставить мирного человека заниматься этой политикой, разбираться в ней, занимать сторону, если люди хотят просто помощи?

— Государство тебе помогало в работе?

— Я никогда не просила помощи государства и не представляла никакие фонды. Недавно у меня появилось свое НКО, но мы не подавали заявки на гранты. Помогали люди на местах, помогали бизнесмены, которые хотели закрыть те или иные потребности, и сейчас проект RT «Дети войны» существует на пожертвования.

Пожертвования или адресные — на помощь в лечении конкретного ребенка, или сборы на покупку гуманитарной помощи по заявкам от населенных пунктов или учреждений. Иногда переводов бывает много, и их хватает на плановые операции даже. Сейчас стали помогать мало, в любом случае — я трачу деньги из своей зарплаты, многие коллеги тратят.

Я думаю, что стали меньше переводить, потому что сказывается психологическая усталость от самой спецоперации. Сначала все надеялись, что все закончится быстро, а потом поняли, что нет, быстро не будет, что все затянулось, что раненых мирных жителей будет еще много. Это сказывается. Параллельно я, как журналист, фиксирую применение запрещенного оружия и показываю это в репортажах. Например, я могу с уверенностью сказать, что со стороны ВСУ применяются кассетные боеприпасы в городе Изюм и его окрестностях. По дороге туда я видела много комплектов от тех же «Смерчей».

— Что ты видела в последней командировке в Донбасс?

— Сейчас идут обстрелы Северодонецка. Там в больнице, как ранее в госпиталях Волновахи и Мариуполя, осталось несколько всего врачей, их можно по пальцам пересчитать. Сама больница насквозь прострелена и разрушена. Там остался интерн-хирург, кардиолог, акушер-гинеколог, четыре медсестры, завхоз и инженер — он, к сожалению, погиб несколько дней назад.

Больница в ужасном состоянии, мне даже говорили: «Там уже никого нет». Мы зашли туда и увидели: семиэтажный и пятиэтажный корпуса разбиты, внутренние стены разрушены танковыми снарядами, подвал завален, они закладывают бреши фанерой, а в коридоре — проводят операции. Я считаю, это за гранью героизма. К сожалению, эти люди могут на своей родине, на Украине, потом попасть под уголовное преследование как коллаборационисты — ведь они принимают нашу помощь.

— Насколько тебе удается поддерживать контакты с украинской стороной, как это было в 2014?

— Я долгое время поддерживала эти контакты. Были люди, которым я помогала, были те, с кем просто сложились дружеские отношения. Но, когда все началось, я поняла, что надо взять «режим тишины». Но были исключения. Например, у меня была знакомая хорошая девушка из Мордовии, она замужем за украинцем, у нас были дружеские отношения. Я позвонила ей, попросила помочь по эвакуации из Херсона. Она мне ответила: «Обратись к своим друзьям из ЛДНР».

Была ситуация с детьми из Грузии в Мариуполе, которые там отдыхали и тоже просили эвакуацию, но у меня не вышло наладить контакт с гуманитарными группами не из России.

А еще у меня был друг, украинец. Он ушел на фронт, будет, наверное, писать книгу о том, как он воевал. И вдруг он пишет моей подруге в Москву: «Вы должны в Москве разобраться с вашей властью, бунтовать, воевать с военными». Эта позиция для меня недопустима — как и любые призывы брать в руки оружие.

А еще была девушка, которая мне написала: «Юля, ты же так любила Украину!». Я ей ответила: «Я ее люблю и всегда любила», а она мне ответила матом про мою помощь детям. Я предложила ей просто отписаться. Не устраивает тебя, что я делаю, — просто отпишись, оружие в руки я все равно не возьму, но, если надо помогать, мне все равно, откуда этот человек, каких он взглядов. При этом есть мои подопечные, которые эвакуировались в Россию, им пишут, что они предатели, что я предатель, что будь я проклята. Но я не понимаю, как так строить диалог.

— Приходится слышать, что детей из того же Мариуполя насильно вывезли в Россию. А доктора Лизу обвиняли в «похищении» детей из Краснодона. Прокомментируй это.

— У Елизаветы Петровны всегда были доверенности от родителей на сопровождение детей. А про Мариуполь могу сказать, что, например, большинство врачей тоже ушли из больниц. Там остались те же дети с гнойными ранами тяжелыми, дети с перитонитом, с высокой температурой. Куда их везти? В ближайшую больницу, а это — детская травматологическая в Донецке. У кого из детей были родители — везли с родителями, у кого не было родителей, остаются в Донецке, пока не разыщем их родных. Их не вывозят в Россию. Впрочем, я убеждена, что можно было сделать коридор из карет «скорой помощи» на Запорожье, но администрация Мариуполя уехала, и был хаос.

— Что сейчас происходит с интернатами для стариков? А с психоневрологическими интернатами?

— Несколько дней назад мне написала женщина, которая разыскивала своего папу, сказала, что он в селе Никольское в интернате для престарелых, но связи с ним нет. Мы поехали его искать, сперва приехали в другое Никольское, где Никольский монастырь, там тоже есть дом для престарелых и инвалидов, мы привезли туда еду и лекарства. А потом мы поехали уже до Волновахи, спросили, где 57 пациентов нужного нам дома престарелых, оказалось, их эвакуировали в Мариуполь. Там сейчас создан такой общим дом-интернат для всех эвакуированных стариков. Они приезжают в жутком состоянии, обезвоженные, у всех почти вши, чесотка. Я знаю, что в одном из интернатов директор бил подопечных.

Сейчас ситуация сложная: в Мариуполе в этом доме для престарелых есть хороший персонал, есть хлеб, крупы, но не хватало лекарств. Мы привезли лекарства, овощи, фрукты, колбасу, сыр, борщевые наборы, памперсы для взрослых, а компания «ДонКо» передала им сто килограммов сладостей. Сейчас там запустили генератор, появился свет, им дали воду. Думаю, месяца через два они уже будут работать в нормальном режиме.

— Какой твой эвакуационный выезд был самым странным?

— Однажды мы поехали в Мариуполь, по просьбе родственников найти в подвале их бабушку и дедушку. Мы всегда берем с собой не только людей, но и животных. Так вот, вместе с бабушкой и дедушкой у нас в машине оказались маленькая собачка, морская свинка и огромный попугай. Мы попали под обстрел, попугай испугался, открыл клетку, и начал носиться со своим огромным зеленым хвостом под потолком машины, потом сел мне на плечо и начал пытаться что-то объяснять. А я очень боюсь попугаев, у меня началась прямо паническая атака, он мне клювом мог голову разбить, но твердил что-то вроде «Кеша хороший». Мы их всех довезли до Донецка и передали родным: бабушку, дедушку, морскую свинку, собачку и попугая.

— Ты ездила на Изюмское направление. Как там с гуманитарной помощью?

— В Изюм заезжают колонны МЧС с гуманитарной помощью, хотя идут обстрелы. Выгружают ее у церквей, у мэрии, у больниц. Но в Изюме из-за обстрелов тяжело раздавать гуманитарную помощь, и, как и везде, нет лекарств: мы с фондом «Доктор Лиза» недавно доставили туда первую партию, скоро повезем еще.

Там огромные проблемы в больнице: в день, когда мы были, привезли больше 30 раненых мирных жителей. Дело в том, что люди выходят в огороды, чтобы добыть себе еды, а туда прилетают снаряды. С той стороны точно идет обстрел гражданского населения. Все эти 30 человек — это были «огородники», они еду искали на грядках, и прилетели осколки.

— Тебе пишут больше добрых или плохих слов?

— Больше всего пишут просьб о помощи, просят помочь найти родственников. Очень много пропавших без вести или оставшихся без связи. Просят довезти адресную помощь или помочь забрать родственника из того же Мариуполя. А еще пишут мамы раненых детей, которые хотят быть волонтерами, но пока им надо следить за их собственными пациентами.

Я пока справляюсь, но нужны волонтеры, очень уже все это тяжело тянуть. Есть, конечно, и те, кто желает мне, чтобы я умерла, и пишет, как именно это должно произойти, но это, как правило, пишут люди на зарплате, боты. Меня больше волнует то, что пишут моим подопечным. Их объявляют предателями, по каким-то чатам раскидывают их фото, мол, продались России «за хлебушек».

Последний раз мы помогали одному человеку найти своего ребенка, они живут в городе под обстрелами. Так вот, мы выложили его историю, чтобы найти ребенка, и к нему пришли: мол, на тебя уголовное дело заведут, ты — коллаборант. И везде раскидали его фото с подписью «предатель». А мне пусть пишут.

— Часть наших с тобой общих знакомых уехали из страны. Общаешься с уехавшими?

— С кем-то поддерживаю отношения, но скорее на уровне «Привет, как дела?». Серьезные вещи не обсуждаем, потому что у людей могут быть разные позиции и взгляды. Если меня спрашивают, я предпочитаю не отвечать, моя позиция и так очевидна. Придет время — всех нас рассудит. Я все время говорю: мы не можем никак повлиять на текущую ситуацию, но можем повлиять на жизни конкретных людей, спасая их.

— Если группа людей хочет эффективно помочь, что им стоит делать, чтобы помощь точно дошла до адресатов?

— Можно просто взять в одном из гуманитарных фондов конкретную заявку. Например, недавно мне позвонила женщина из одной коммерческой структуры, говорит: я увидела у вас в канале видео из вот такой-то больницы, пришлите мне их потребности в лекарствах. И оплатила лекарств на три миллиона, мы отчитали по чекам и потом фото и видео доставки. А так — все зависит от региона, в Москве это фонд «Доктор Лиза», например, куда можно привезти вещи, но нужны новые, особенно для роддомов нужны вещи новорожденным.

У нас есть и партнеры в регионах, которые довозят нам груз до Москвы, а мы собираем и везем дальше. Можно попросить и нас самих найти эффективное применение средствам, по медицине помощь нужна сейчас всем.

Распечататьгуманитарная помощьукраинский конфликтюлия мартовалиева

ХАРТИЯ
Старый город

Сердце_Ярославля

© 2011 — 2022 "ЯРНОВОСТИ". Сделано наглядно в Modus studio

Яндекс.Метрика